Из любви к искусству

29 января 1881 года Теодор Бильрот впервые в истории медицины успешно удалил часть желудка вместе с раковой опухолью. Пациентка выздоровела, у неё восстановилось нормальное пищеварение. Придумав эту операцию, Бильрот не решался её делать, наблюдая, как терпят фиаско другие. Он бы ещё долго тянул, если бы не музыка его друга Иоганнеса Брамса.

Балбес без будущего

В гимназии Бильрота считали тупым. От недоразвития речи он двух слов не мог связать, и ничего не усваивал с ходу. Еле перебирался из класса в класс, и то с помощью репетитора, которого нанимала мать. Чтобы не огорчать её, Бильрот продолжал учиться, хоть и безо всякого удовольствия. Легко давалась одна музыка. Ей он и собирался посвятить жизнь. Мать с трудом уговорила поступить на медицинский факультет: она боялась, что дурачок, способный только петь и пиликать на скрипке, пойдёт по миру. 

Весь первый курс Бильрот музицировал. Освоил фортепиано и альт. Наставник, профессор-хирург Вильгельм Баум, не верил в будущее балбеса. Когда на следующий год Бауму дали хирургическую кафедру в Геттингене, он захватил Теодора – из жалости к его маме, с которой дружил в детстве. Деньги на расходы Бильроту выдавались при условии, что он будет регулярно слать домой отчёты о своих занятиях.

Теодор Бильрот (1829-1894) в 29 лет, во время работы в «Шарите». Автопортрет.

Составляя эти рапорты, Теодор обнаружил, что ему нравится писать. «С пером в руке я странным образом преображаюсь; ни за что на свете не сумел бы выразить то, что на бумаге легко изливается из души». Биология, которой всё-таки пришлось заняться, на поверку оказалась сродни музыке. Если ты не понимаешь музыку, это ещё не значит, что она плоха – прослушай другой раз, разучи на фортепиано и возможно, проникнешься, полюбишь. Так и с микроскопом: чем больше рассматриваешь препараты, тем они понятней и увлекательней.

Навык зрительного запоминания нот давал преимущества. Ассистентом берлинской клиники «Шарите» Бильрот изучал препараты кишечных полипов. Ему пришло в голову, что подобное он видел в университете, наблюдая развитие цыплёнка: нечто росло в полипах из общего центра. Оказалось, раковые клетки. Открытие злокачественного перерождения полипов принесло Бильроту известность. Он прослыл редкой птицей – обычно хирурги не любят и не умеют писать, а у него это получалось. В 29 лет Бильрот получил приглашение стать профессором Цюрихского университета.

Лектор-оператор

Не слишком речистый профессор на лекциях в основном оперировал, но следить за его действиями было интересно, потому что они подчинялись общей идее. Сначала как следует осмотреть больного, выстукать, выслушать, изучить жалобы. Найти центр роста опухоли и удалить его. Если операции на этом органе ещё не делали, отработать на собаках и произвести. Мечтой была резекция желудка: за 19 лет до рождения Бильрота было показано, что можно удалить у собаки часть желудка, сшить культю с двенадцатиперстной кишкой, и животное продолжает нормально питаться. Собака, оперированная Карлом Мерремом в Гисене, выздоровела настолько, что сбежала от экспериментатора. Но как отважиться вскрыть брюшную полость человека, когда любая рана в живот считалась смертельной?

Лекция Бильрота. Картина Адальберта Зелигманна, 1889. Галерея Бельведер, Вена.

Бильрот двигался вдоль желудочно-кишечного тракта сверху. Насмотревшись на ранения в шею во время франко-прусской войны, он пришёл к выводу, что ушитый пищевод растягивается. Уже в 1871 году стал заменять поражённую раком часть пищевода трубочкой. 31 декабря 1873 года прямо во время операции обнаружил, что надо убирать всю гортань вместе с голосовыми связками. У Бильрота на такой случай была заготовлен искусственный язычок – решение, заимствованное у духовых музыкальных инструментов. Убрали маску для подачи хлороформа, разбудили пациента и получили его согласие: «с помощью аппарата больной мог чётко и достаточно громко говорить, так что его хорошо понимали в большой палате».

Брамс

За этот «музыкальный подвиг» Иоганнес Брамс посвятил Бильроту струнный квартет. Они были знакомы с 1865 года, когда профессор хирургии Бильрот как музыкальный обозреватель писал рецензии в цюрихской газете. Выступление Брамса так его поразило, что профессор за свой счёт пригласил оркестр, снял зал и устроил ещё один концерт – уже бесплатный. Эту музыку надо было пропагандировать. Она выражала именно то, что думали и чувствовали в кругу Бильрота.

Возможно, хирург дружил с тем, кем мечтал стать сам. Он умудрялся объяснять музыку словами – и публике, и композитору. Брамс признавал: «Ты очень ловко обращаешься с пером и говоришь другим, о чём я произношу монологи с самим собой». Профессор мог предвидеть, будет ли вещь иметь успех. Он предрёк Брамсу, что «Песни любви» не поймут, потому что люди в массе своей не хотят учиться: «От искусства требуют, чтобы оно было весёлым, а для большинства весёлость заканчивается, если их фантазию и чувства ведут не по дороге привычных представлений. Большинство хочет иметь дело с приятным искусством, пережёвывая уже знакомые ощущения».

Иоганнес Брамс (1833-1897) в 1866 году, во время начала дружбы с Бильротом. Бороду композитор отрастил во время их совместной поездки по Италии в 1877 году.

Это было сказано в 1874 году, как раз после экстирпации гортани. С тех пор Брамс посылал Бильроту каждую новую рукопись, чтобы тот мог разучить её за фортепиано и сделать замечания. Часто профессору было некогда, особенно при подготовке хирургических конгрессов, и он брал единственные экземпляры с собой, заказывая в гостинице номер с фортепиано. Письма Брамса полны шутливых жалоб и просьб скорее вернуть. Так вышло с песнями (op. 72) в ходе Берлинского конгресса 1877 года, где Бильрот сообщал, что вплотную подошёл к резекции желудка.

«Я уже не тот, каким вы меня знали в Цюрихе»

Со своими учениками он изучил 60 тысяч накопившихся с 1817 года протоколов вскрытий в архиве Венской городской больницы «Альгемайне Кранкенхаус». Из 903 случаев рака желудка 60% составляли опухоли, компактно расположенные в нижней части, у перехода в двенадцатиперстную кишку. Их можно убирать, избавляя больных от рака. Ассистенты Карл Гуссенбауэр и Александр Винивартер провели подобные операции на 19 собаках. Были опасения, что у человека желудочный сок растворит шов. Очень кстати попался больной с желудочным свищом.  Бильрот докладывал: «Я выделил желудок, наложил швы по образцу кишечных, заживление без осложнений». После операции прошёл уже год, пациент был здоров. «Отсюда один мужественный шаг к резекции части карциноматозно дегенерированного желудка». Но делать этот шаг лично Бильрот не спешил. И так после его новаторских операций из 10 пациентов в живых остаётся 6. У других этот показатель был ещё хуже, что Бильрота не утешало. «Я уже не тот бесстрашный оператор… Теперь при показании к операции всегда задаю вопрос:  позволю я провести на себе то, что хочу сделать на больном?»

Немецких учёных того времени отличала страсть всюду быть первыми и всё называть своими именами, но в «лаврах любой ценой» Бильрот не нуждался. Сначала дерзнул француз Жюль Эмиль Пеан 9 апреля 1879 года. Его больной был крайне истощён, как это бывает при раке желудка. Специальные анестезиологи в то время имелись только в Англии, назывались они «хлороформисты». На континенте было принято шутить над любовью англичан к специализации. Пеан возился 2,5 часа: сам резал, шил и давал наркоз. Пациент еле пришёл в себя. На пятые сутки он умер от голода, так и не начав питаться. 16 ноября 1880 года была ещё попытка: в польском городе Хелмно (тогда Холм в составе Российской империи) Людвиг Ридигер оперировал 4 часа. Пациент погиб от шока. 

Жюль-Эмиль Пеан (1830-1898). Рисунок Анри Тулуз-Лотрека.

Два мотива

В те дни к Бильроту поступила новая больная, 43-летняя Тереза Хеллер. Мать 8 детей. С октября она теряла в весе, испытывала боли в желудке, усвоить могла только простоквашу. Бледность, рвота – всё указывало на карциному. Но Бильрот боялся шока, сепсиса, перитонита, и не готовил её к операции до конца декабря, когда на рождественском концерте услышал первое исполнение Трагической увертюры Брамса. Эта великолепная музыка будто говорила: «Смотри, какого совершенства можно добиться… а в своём деле ты так можешь?» Публике вещь не понравилась, но Бильрот сразу оценил её. Целыми днями не шла она из головы. И он решился.

После праздников мотив для подвига появился у всей команды Бильрота. Профессора вызвали на ковёр в министерство просвещения. Он любил порассуждать, что народы тоже существуют по Дарвину, как звери. Только вместо физической силы у них интеллект (образование) и богатство (трудолюбие). Раз немцы превосходят остальных в этом, таков уж закон природы. Но дело было в Вене,  представителей других народов эти разговоры обижали. Врачи-чехи направили в министерство целую делегацию. Бильроту заявили в глаза, что в людях он не понимает. А значит, и ученики его никуда не годятся. Пусть ищут работу в своей прекрасной Германии.

Ассистентами Бильрота были как немцы, так и австрийцы самых разных национальностей. Бильрот чувствовал, что всех подвёл. Теперь нужно было вместе совершить сенсацию, прогреметь на весь мир. Заранее отрепетировали роль каждого. Наркозом на английский манер занялся отдельный ассистент, любимый ученик и близкий друг Доменико Барбьери. Помещение дезинфицировали, натопили до 30 градусов по Цельсию. Операция началась в 9 утра. Последний, 46-й шов, наложили ровно через полтора часа. Опухоль занимала нижнюю треть желудка, так что изъятый фрагмент имел длину 14 сантиметров. «Страшно сказать!» — писал Бильрот.

Это был грозный перстневидноклеточный рак, проросший сквозь стенку желудка и уже давший метастазы в лимфоузлы. Больная была обречена, все понимали, что жить ей несколько месяцев, но сейчас речь шла о самой возможности резекции желудка. Тереза быстро поправлялась, жалуясь только на пролежни.

Секционный препарат: оперированный желудок Терезы Хеллер, умершей от метастазов 23 мая 1881 года. Музей Йозефиниум, Вена.

4 февраля Бильрот записал: «Сегодня снял швы. Полное заживление раны без реакции. Хоть какое-то утешение!» 13 февраля: «Сегодня первый раз она поела мяса». К тому времени слух об операции облетел Европу, все рвались повторить. 14 февраля Брамс написал Кларе Шуман: «Рассказывают, что Бильрот сотворил неслыханный трюк: он вырезал одной женщине желудок (вместе с раковой опухолью), вставил ей новый, с которым она сейчас потихоньку перебирается от кофе к говяжьему жаркому!» В деталях неточно, но тон слухов передаёт.

Сенсация удалась. Теперь ассистентам Бильрота нельзя было отказать, они получили профессорские должности в разных городах империи. Когда на следующий год Бильрота пригласили в «Шарите», он отказался и провёл остаток дней в Австрии. По этому поводу студенты устроили праздничный митинг с концертом и факельным шествием. Счёт резекциям желудка пошёл на сотни.

Зачем нужна музыка

Одержав победу, Бильрот задумался о том, как часто человек ведёт себя вовсе не по закону борьбы за существование. Почему Брамс любит Клару Шуман, хотя понимает, что шансов у него нет? Отчего сам Бильрот не расстается с бокалом вина и сигарой, если лучше других знает, насколько это вредно? И если силу привязанности можно представить как эволюционное преимущество, то зачем человеку музыка? Отчего нас утешает именно грустная музыка, похожая на самые горькие воспоминания?

Когда в 1887 году Бильрот болел пневмонией, его лечащий врач Йозеф Брейер рассказал, что как раз во время исторической операции у него была пациентка Анна Оливандер с контрактурой. Они часами говорили, перебрали самые печальные события её жизни, и девушка встала на ноги. Теперь вместе с учеником Зигмундом Фрейдом Брейер отрабатывал новый метод лечения, который назвал психоанализом.

Если музыка лечит в этом смысле, то самая популярная должна быть в миноре. Бильрот попросил Брамса посчитать соотношение весёлого и грустного у Бетховена, Моцарта и Гайдна. Оказалось, в миноре написана от силы пятая часть их музыки. Бах «погрустней»: 45%.

А до Баха? – допытывался Бильрот, – как там с народной песней? Брамс пересмотрел все свои песенные сборники, вышла та же пропорция. «Не верю я в метафизические законы психологии», – написал Бильрот. Должно быть материальное объяснение. Что, если дело в ритме? Знакомым врачам, работающим в военных комиссариатах, полетели письма с просьбой сообщить, есть ли призывники, не способные маршировать под музыку. Много ль их? Как их здоровье? Собрать такие данные и выдвинуть достойную теорию Бильрот не успел: в 65 лет он скончался от сердечной недостаточности.

Последняя воля покойного запрещала вскрывать его тело. Если он вправду загнал себя в гроб сигарами и рейнским, то незачем это подтверждать, давая тему сплетникам. Словами Бильрота, «медицине, моей законной жене» и так осталось всё, хотя счастье приносила не она, а другая. В письме Брамсу прямо сказано: «И когда я начинаю думать о самых прекрасных мгновениях своей жизни (лишь немногие смертные могут похвастаться такой богатой событиями жизнью, как я), то ты затмеваешь собою всё остальное… Я  нередко докучал тебе глупыми разглагольствованиями на тему “что есть счастье?” – и сегодня могу сказать определённо: я был счастлив, слушая твою музыку».

Три друга, в порядке справа налево: Теодор Бильрот, Иоганнес Брамс и музыкальный критик Эдуард Ганслик (1825-1904). Зарисовка Адальберта Зелигманна.

Особо значимая для Теодора Бильрота музыка его друга Иоганнеса Брамса.

Автор глубоко признателен Артёму Варгафтику за помощь в подборе музыкальных фрагментов.

Op. 35. Вариации на тему Паганини. Впервые исполнялись лично Брамсом на концерте в Цюрихе 25 ноября 1865 года. Среди слушателей был Теодор Бильрот, который на свои средства организовал 26-го ещё один концерт.

Юцзя Ван. Запись 2010 г.

Op. 36. Второй струнный секстет.

Исполнялся на музыкальном вечере в присутствии автора 14 июня 1866 в доме Бильротов, Цюрих. Теодор Бильрот играл партию второго альта.

Исполнение в зале Кливлендского института музыки. Запись 2013 г.

Op. 51. Два струнных квартета, посвященных автором Бильроту (1873).

No.1 Самая «бильротовская» вещь Брамса, созданная с мыслью о друге-хирурге и посвящённая ему после смелой «музыкальной» операции создания искусственной гортани.

«Maxwell Quartet». Запись 2017 г.

No.2 Изначально Брамс собирался посвятить этот квартет великому скрипачу Йозефу Иоахиму, но тот поскандалил с композитором на Шумановском фестивале, отказался участвовать в исполнении «Немецкого реквиема», и квартет «достался» Бильроту. Тот писал другу-врачу, что благодаря посвящению его имя будет жить дольше, чем благодаря самой операции. Квартет «Эбен». Запись 2014 г.

Op. 68. Первая симфония, 1876. Бильрот предварительно проигрывал её дома на фортепиано, дал ценные замечания по исполнению интродукции 1-й части, несколько сложной для понимания публики того времени.

Симфонический оркестр Северогерманского радио, дирижёр Вильгельм Фуртвенглер. Запись 1951 г.

Op. 69-72. Песни, единственный авторский экземпляр нот которых Бильрот в 1877 году захватил с собой на хирургический конгресс в Берлине, чтобы разучивать вечерами – во время подготовки к съезду ему было некогда с ними ознакомиться (Брамс очень переживал, не пропали ли они вовсе).

Пример: “Willst du, daß ich geh’?” («Хочешь, чтобы я ушёл?»). Идея Бильрота, что хороший тенор способен этой песней «взбесить всех женщин», до сих пор не реализована; её обычно поёт баритон.

Исполняет Гэрет Джон. Запись 2014 г.

Op. 81. Трагическая увертюра, 1880. Произведение, которое подвигло Бильрота решиться на проведение первой резекции желудка.

Венский филармонический оркестр, дирижер Леонард Бернстайн. Запись 1983 г.

Op. 89. «Песня парок» на слова Гёте, 1882. Отчасти ответ Брамса на широко обсуждаемые операции Бильрота и разговоры с самим хирургом. Иоганнес Брамс в письме Бильроту 31 июля 1882 года: «… один очень беглый набросочек. Мне было бы приятно услышать несколько слов о нём, но если вдруг он тебя не убедит, то я тебя не принуждаю. Тебя он неким образом касается особенно — тут тоже сработано скальпелем и нитками! [Римские богини судьбы – парки – плели нить жизни человека и обрезали её, когда тому наставало время умирать.] Если у тебя есть время, то садись за фортепиано. Мне очень хочется узнать твоё мнение о новинке». Бильрот в ответном письме: «…Можно было избежать внезапного перехода из fis-moll и обратно в d-moll на странице 13. – Не сердись на этот лёгкий сентиментальный вздох. Но целое настолько классически величественно, серьёзно и возвышенно, что производит воистину античное впечатление. Возможно, это звучит резко только на фортепиано. Я уже свыкся, и лишь первая реакция была мучительной».

Симфонический оркестр Франкфуртского радио, хор «Collegium vocale» (Гент), дирижёр Филипп Херревеге. Запись 2013 г.

Op. 105, №2. Песня “Immer leiser wird mein Schlummer” («Глубже всё моя дремота»), 1886. Песня умирающей девушки, зовущей милого навестить её в последний раз, и страдающей оттого, что после он будет ласкать другую. Так растрогала Бильрота, что он тут же переписал её и заставил свою дочь Эльзу спеть. Слушая эту песню, Бильрот представлял смерть своих собственных детей и плакал. Такие сильные эмоции побудили его приступить к исследованию влияния музыки на физиологию человека.

Исполняет Элли Амелинг. Запись 1978 г.

Та же тема в мажоре – третья часть Концерта для фортепиано №2, op. 83, 1881. Венгерский национальный симфонический оркестр. Дирижёр Лю Цзя, фортепиано – Григорий

Соколов. Запись 1993 г.

Источники и дополнительные материалы

— Сергей Коломнин. Международный медицинский конгресс в Лондоне (очерк состояния немецкой и английской хирургии, написанный русским хирургом, делегатом конгресса, на котором Бильрот докладывал о своей операции резекции желудка). 1881

Письма Бильрота, изданные в 1902 году

Robert Gersuny. Theodor Billroth (Биография Бильрота, написанная его ассистентом и учеником). 1922

Викентий Вересаев. «Записки врача». Цитируется переписка Бильрота, в переводе Вересаева. 1900

— Карл-Людвиг Шобер. Теодор Бильрот и современная хирургия (очень краткая и точная статья с хронологией и статистикой, написанная главным кардиохирургом ГДР). «Хирургия», 1981, №2

Karel Absolon. The Surgeon’s Surgeon: Theodor Billroth (1829-1894). Биография Бильрота, написанная хирургом. 1987.

— Сергей Роговой. Письма Иоганнеса Брамса (в числе прочего — переписка Брамса с Бильротом, с подробным комментарием). 2003

Очерк Бориса Жевлакова о Ридигере и истории резекции желудка. 2011

— Карл-Людвиг Шобер. Теодор Бильрот и современная хирургия (очень краткая и точная статья с хронологией и статистикой, написанная главным кардиохирургом ГДР). «Хирургия», 1981, №2

Рождение неотложной помощи

2 декабря 1792 года хирург Доминик Ларрей впервые организовал немедленную доставку раненых с поля боя в лазарет, где их сразу оперировали. Это день рождения неотложной медицинской помощи. Она возникла на войне, и принесла десятки побед Наполеону. Ученики Ларрея развили эту идею в мирной жизни.

Ларрей пошёл в армию, чтобы выдвинуться: только что отец любимой девушки отказал ему в руке дочери, находя молодого человека бесперспективным. Не имея денег на проезд, Ларрей пришёл в Париж учиться пешком, а сватался ни много ни мало к дочери министра финансов. Причём девушка, Элизабет Лавилль, влюбилась и обещала выйти за него.

Но министр Лавилль не давал согласия, потому что за десять лет в медицине молодой человек не научился ею кормиться. Жил уроками анатомии. И познакомился с министерской дочкой на таком уроке, устроенном в мастерской живописца Давида. Там учились две сестры Лавилль – художницы. Младшая Мари-Гийемин уже стала знаменитой. Вот у неё жених банкир Бенуа (под этой фамилией она и вошла в историю живописи). А Ларрею, похоже, состоятельным не бывать.

Хирург Доминик-Жан Ларрей (1766-1842) – офицер ордена Почётного Легиона. 1804 год. Портрет работы свояченицы Ларрея, художницы Мари-Гийемин Бенуа, музей при военном госпитале Валь-де-Грас

Состоянием считали сумму от 100 тысяч ливров, которая приносит 5000 годовой ренты. Для сравнения, кузнец зарабатывал 5 ливров за день, рядовой хирург немногим больше. Ещё до революции Ларрей выиграл конкурс на хорошо оплачиваемое место старшего ассистента в Доме инвалидов. Но в этом крупнейшем госпитале всё решал директор, а у того был среди конкурсантов родственник, который и занял эту должность. Доминик возненавидел всякую несправедливость и примкнул к революционерам. Вооружился за свой счёт. Два года стоял на постах Национальной гвардии, пока другие делали карьеру.

Наконец, революция помогла отличиться и ему. Конвент набирал добровольческие армии для защиты от интервенции. Учителя Ларрея порекомендовали направить Доминика в лучшую армию – Рейнскую. Она была набрана из 20 тысяч самых идейных парижан: именно тех, чьими руками делалась революция.  Командовал армией лучший генерал Адам Филипп Кюстин, управлял самый толковый комиссар Пьер-Жак Вильманзи, а специально сочиненная для Рейнской армии боевая песня стала гимном всей Франции: с несколько измененным текстом это «Марсельеза».

Маркиз Адам Филипп де Кюстин (1740-1793), командующий Рейнской армией революционной Франции. Дед маркиза де Кюстина, автора известной книги о николаевской России. Этот портрет в 1792 году рисовал с натуры и гравировал Кристоф Герен.

До Рейнской армии воевали по примеру Фридриха Великого: главное – победить в бою, а ранеными займемся, когда всё кончится. Сражения порой тянулись весь световой день, так что медики приходили на поле боя только на следующее утро. Раненые сутками лежали на земле безо всякой помощи, часто в холоде и под дождем. Врачи под пули не рвались. Они изображали штатских, работающих по найму, а в руках противника просто меняли нанимателя. Революционер-патриот Ларрей так себя вести не мог.

В первом же бою он полез на передний край, перевязывая прямо под вражеским огнем. Затем оттаскивал раненых шагов на триста в тыл, оперировал на позиции, хотя уставы запрещали размещать лазареты ближе 4 километров от поля боя. Ларрея посадили на гауптвахту. Однако из 40 солдат, которым он оказал помощь, в строй вернулись 36!

Оказание первой помощи раненому на поле боя. Гравюра по рисунку Доминика Ларрея.

По тем временам мировой рекорд. Обычно соотношение бывало обратным. Ларрей заранее не сомневался в успехе. Во-первых, если хирург сразу же займётся раной, она заживает как операционная, за 7-10 суток. Во-вторых, в отличие от коллег из других полков, Ларрей прошёл школу отца нефрологии Пьера Жозефа Дезо. Было это тремя годами ранее, ещё при абсолютной монархии. Рабочие королевской бумажной фабрики бастовали, требуя достойной заработной платы. Правительство бросило на демонстрантов два полка драгун. Произошло настоящее сражение. К Дезо в больницу Отель-Дьё привезли пострадавших с обеих сторон. У многих рабочих – огнестрельные ранения. И тогда учитель показал, как с ними обращаться.

Обычно огнестрельные раны после извлечения пули удлиняли скальпелем, пытаясь превратить в резаные – считалось, что так заживает быстрей. Дезо поступал иначе: иссекал ушибленные нежизнеспособные ткани в раневом канале (он называл это «освежить»), после чего стягивал края раны одиночным швом. Эту методику Ларрей назвал величайшим открытием хирургии XVIII века.

Оставалась главная проблема: как после перевязки быстро доставить солдата на операционный стол? При штурме города Шпайер 29 сентября 1792-го Ларрей осматривал поле боя в лорнет и заметил, как молниеносно перемещается конная артиллерия. Тогда у него родилась мысль поставить на лафет вместо пушек носилки.

Штурм Шпайера 29 сентября 1792 года.

Он подал подробный проект на имя генерала Кюстина и комиссара Вильманзи. Фактически получилась первая конструкция кареты скорой помощи. Носилки должны быть мягкими, с матрасом, набитым конским волосом. Обтянуты кожей, с которой легко смыть кровь. Снизу четыре коротких ножки, чтобы носилки можно было ставить, и перевязывать уже на них, а не в грязи. По направляющим с роликами носилки закатываются в короб на колёсах – с окошечками по бокам, подвешенный на рессорах, так что раненого не мучает тряска. Чтобы в санитарной повозке помещались двое, Ларрей определил ширину короба в 32 дюйма, или 1112 миллиметров. Это было первое техническое задание на медицинское оборудование с размерами, указанными в только что введённой метрической системе.

Короб везут две лошади, одна из них под седлом – на ней едет санитар. Доктор скачет верхом рядом: отыскивает и перевязывает раненых, а затем сопровождает повозку до операционной, которая разворачивается в ближайшем сравнительно безопасном месте. Всё это называлось «летучий амбуланс».

Армию, по плану Ларрея, должен обслуживать Легион летучих амбулансов. Это три дивизиона по 340 человек. В каждом главный хирург, он же командир, 2 старших помощника, 12 младших. Экономы, администраторы, санитары, аптекари, конюхи. 8 двухколёсных повозок для езды по полю, и 4 четырёхколёсных для гористой местности.

Санитарная повозка для транспортировки раненого с поля боя в амбуланс. Гравюра по рисунку Доминика Ларрея.

Кюстин и Вильманзи восприняли проект осторожно: людей нет, лошадей не хватает. Но после стычки у Лимбурга 9 ноября, когда пришлось отступить ночью, бросив раненых на поле боя, идею решили испытать на авангарде.

Повозки вызвали у солдат энтузиазм. Вероятность погибнуть в бою была тогда невелика – до 5%. Раны получали в 7-8 раз чаще. Истекать кровью целые сутки на холодной земле значило почти верную смерть. А теперь быстро доставят в операционную, к лучшему в армии хирургу. Получив амбуланс, воодушевлённые стрелки 1-го парижского батальона решили задержать на горном перевале прусскую армию, как 300 спартанцев при Фермопилах.

Дело было 2 декабря у замка Кёнигштайн, который перекрывает дорогу от Франкфурта на север, через горы Таунус. Там уже лежал снег. Пруссаки обошли французов с тыла. Тогда командир авангарда генерал Ушар бросил все силы на самое слабое место в кольце окружения и вырвался. Опять Ларрей наблюдал рукопашную вблизи, но, как он вспоминал, на душе у него впервые было спокойно. Все 30 раненых перевязаны и эвакуированы вместе с амбулансом.

Удачный опыт распространили на всю армию. Ларрей стал командиром дивизиона, но в каждом бою следовал за строем, подавая пример. Получил лёгкое ранение в ногу, а 22 июня 1793 года при Майнце лично вступил в сражение с прусскими мародёрами, увидев, что они не только грабят раненых, но и режут их: «С 5 драгунами я напал на этих каннибалов, разогнал их и увёз наших полумёртвых раненых». Новый командующий армией Александр Богарне (первый муж Жозефины) отметил подвиг в донесении Конвенту: «Главный хирург Ларрей и его товарищи по летучему амбулансу неустанным трудом сохранили жизнь храбрым защитникам Отечества, не говоря уже о гуманности подобных дел».

Ларрея вызвали в Париж и поручили создать легион летучих амбулансов в новой Корсиканской армии, формирующейся в Тулоне. По дороге Доминик женился на Элизабет Лавилль. Её отец стал уступчивей: он понял, что хирург нужен правительству, а времена тревожные, начался террор. Бывший командующий Рейнской армией генерал Кюстин лишился головы за то, что якобы нарочно сдал Майнц, который на самом деле невозможно было защищать. Лавилля понизили в должности и направили комиссаром по морской торговле в Роттердам. Чему он был несказанно рад, потому что в Голландии не было гильотины.

Листовка времен якобинской диктатуры с изображением головы казненного за измену генерала Кюстина. Глумливая подпись перефразирует строку из боевой песни Рейнской армии: «Его нечистая кровь удобрит наши нивы».

По правилам новой революционной религии брак заключили перед алтарем Верховного Существа, на котором горел священный Огонь Свободы. Вместо свадебного путешествия – поездка до Тулузы, где Ларрей оставил жену в доме своего дяди, а сам отправился по месту назначения. В Тулоне он познакомился с молодым Бонапартом, который стал его начальником на 18 лет. При Наполеоне Ларрей видел жену примерно 1 месяц за год.

Генерал Бонапарт первым понял, что амбулансы – новое оружие, которое есть лишь у французов. Впервые раненые массово возвращаются в строй. Стреляный вызывает уважение. Его слушают, когда он учит маскироваться, обращаться с оружием, а главное – быстро и безошибочно ориентироваться в бою. Много воюющая армия выигрывает войны ранеными, которые непрерывно повышают её квалификацию.

Недаром при отступлении из Сирии генерал Бонапарт велел всем офицерам спешиться: лошади и экипажи реквизировались для перевозки раненых. Конюшенный спросил, какую лошадь оставить Наполеону. Тот изобразил приступ ярости: «Всем идти пешком! Я первый пойду! Вы что, не слышали приказа? Вон отсюда!».

Ради такого командира медики разбивались в лепёшку. После битвы у пирамид Ларрей впервые в истории военно-полевой хирургии оперировал 24 часа. Когда стемнело, с 4 сторон от стола поставили толстые свечи вроде церковных. Такого освещения хватало на самую тонкую операцию того времени – перевязку сосудов.

Хирург Доминик-Жан Ларрей (1766-1842) в Египте, 1798 год. Рисунок штатного художника Египетской экспедиции Андре Дютертра.

Коллеги от усталости роняли инструменты и спрашивали Ларрея: «Как ты можешь?» А он мог, потому что было любопытно. Для него битвы были громадным экспериментом. В Египте, например, представляли интерес необычайно глубокие раны, наносимые булатными клинками мамелюков. Доведя до совершенства предохранительные ампутации (как единственное средство от гангрены), Ларрей стал делать на поле боя трепанации.  После битвы при Абукире он провёл эту операцию семерым, и пятеро выжили. Примечательно, что в госпиталях франко-прусской войны семьдесят лет спустя, уже после открытия Листером антисептики, фатально закончились 100% трепанаций.

В том сражении меткий стрелок с турецкого редута ранил генерала Жан-Урбена Фюжьера в левую руку у самого плеча, искрошив кость. Такие случаи считались безнадёжными. Бонапарт подъехал проститься, когда Ларрей приступил к лопаточно-плечевой ампутации.

— Возможно, генерал, вы однажды позавидуете моей кончине, – сказал Фюжьер. И протянул свою драгоценную булатную саблю с золотой насечкой. – Возьмите это оружие, оно мне больше ни к чему.

— Возьму, – отвечал Наполеон, – чтобы преподнести хирургу, который спасёт Вам жизнь.

Сказал он это в утешение, не веря в успех. Но Ларрей выходил Фюжьера, и получил саблю, с гравировкой по-арабски: на одной плоскости клинка надпись «Ларрей», на другой – «Абукир». Пациент прожил ещё 14 лет и командовал в Авиньоне запасным полком.

Бригадный генерал Жан-Урбен Фюжьер (1752-1813) после ампутации левой руки. Гравюра из книги Доминика Ларрея.

Раненые при Абукире французы не оставались без помощи дольше 15 минут. Летучий амбуланс творил чудеса. Из 700 раненых умерло только 20, а 550 в течение трёх месяцев вернулись в строй. Такой результативности – 78-процентного излечения – французская армия позднее  добилась только в Первую мировую.

Видя, что Ларрей трудится с энтузиазмом, Наполеон не баловал его наградами – незачем платить там, где можно не платить. После Аустерлица маршальские премии исчислялись сотнями тысяч франков, а главному хирургу гвардии перепало 3000. Подарки врагов бывали щедрее. Александр I после Тильзита вручил усыпанную бриллиантами табакерку за помощь русским раненым. Когда в Египте Ларрей провёл успешную ампутацию пленному командиру мамелюков, османский губернатор Мурад-бей прислал в подарок целый гарем из молодых рабынь. 

Ларрею едва хватало сил на работу, он передарил девушек своим друзьям из гвардии. «Доброжелатели» тут же сообщили Элизабет. На третий год разлуки с мужем это была не самая приятная для неё новость. Пришлось объясняться: «Они прелестны, эти черкешенки и грузинки, но я не хотел их, потому что всё время думаю о Вас».

Похоже, сбывалось предсказание, что Ларрею не скопить ста тысяч. Дружба с Бонапартом состояния не приносила. Когда спустя ровно 11 лет после дебюта летучих амбулансов Наполеон короновался как император, Ларрей заподозрил, что добром это не кончится. По дороге с церемонии сказал жене: «Останься он Первым консулом республики, его бы все любили. Грустно видеть, как военный берёт скипетр. Этим инструментом тиранов погубит он себя, а Францию разорит».

Как это произошло, великий хирург увидел своими глазами в России, в 1812 году.

Окончание следует

Предполагаемый портрет мадам Ларрей, в девичестве Шарлотта-Элизабет Лавилль-Леру, в 1799 году. Портрет работы её сестры Мари-Гийемин Бенуа. Хранится в Художественном музее Сан-Диего, Калифорния, где пока атрибутируется как «Портрет дамы».

Источники и дополнительная литература

Сочинения Ларрея

Mémoires de chirurgie militaire et campagnes de D. J. Larrey. T. 1 (Рассказ о начале карьеры, введении амбулансов, первых кампаниях Наполеона до Египетской экспедиции включительно). 1812

Mémoires de chirurgie militaire et campagnes de D. J. Larrey. T. 4 (Рассказ о походе в Россию; история  Соковнина и Голицына на стр. 52-56 и 85). 1817

Relation médicale de campagnes et voyages de 1815 à 1840 (рассказ о сражении при Ватерлоо и о том, что было дальше; алфавитный перечень военачальников, которых лечил и оперировал Ларрей). 1841

Работы о Ларрее и его времени

Jean Louis Camille baron Gay de Vernon. Mémoire sur les opérations militaires des généraux en chef Custine et Houchard, pendant les années 1792 et 1793 (История операций Рейнской армии под командованием Кюстина и Ушара, на стр. 88 описано сражение в горах Таунус и приводится его дата). 1844

— Георгий Колосов.  Взгляды на гуманные требования войны и их выполнение во время войн 1812-1814 гг. (санитарное состояние войск, организация первой помощи и госпитального лечения в армиях, участвовавших в наполеоновских войнах). 1913

— Jean Edmond Juillard. Dominique Larrey. Chirurgien de guerre (Докторская диссертация по медицине, посвященная Ларрею; защищалась на медицинском факультете Сорбонны). 1946

— Иосиф Кассирский. Ж.Д. Ларрей и скорая помощь на войне (одна из самых проникновенных и талантливых книг об истории медицины, написанных на русском языке; биография Ларрея, которого автор считал для себя образцом – во время Гражданской студент-медик Кассирский был полковым врачом Первой Конной; разбор вклада Ларрея в военно-полевую хирургию; медицинская статистика армий XIX и XX веков).1939

— Pierre Taillandier. Dominique-Jean Larrey. Chirurgien aux Armées françaises (Докторская диссертация по медицине, представляющая собой научную биографию Ларрея; защищалась на медицинском факультете Сорбонны). 1960

— Елена Назарян. Георгиевский кавалер, участник Отечественной войны 1812 года Б.С. Соковнин (биография раненого на Багратионовых флешах полковника Бориса Соковнина) 2017

Интернет-ресурсы

Музей на родине Ларрея, в деревне Бодеан

Коллекция портретов Ларрея на портале французского Центра сбора и распространения научно-технической информации (CADIST)

Генералы египетской экспедиции – пациенты Ларрея – на рисунках Андре Дютертра. Коллекция музея в Версальском замке

Боевая песня Рейнской армии в том виде, в каком её сочинил и исполнял Руже де Лилль, 1792 год

Вялотекущие репрессии. Часть 5: 1977-1978

Генерал Григоренко недаром выбрал для группы общественного контроля название «Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях». Отпечатанный в подпольной типографии адвентистов бланк с такой шапкой смотрелся вполне официально. На бланках члены комиссии выполняли запросы в больницы. И нередко добивались выписки.

Помимо издания бюллетеня и доступа к западным радиостанциям, в распоряжении Рабочей комиссии солженицынский Фонд помощи политзаключённым. Санитаров психиатрических больниц задабривали дефицитной красной икрой. Покупали её на гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ» из-под прилавка. В том самом гастрономе на Котельнической набережной, куда спускался порой именитый житель высотки, патриарх учения о вялотекущей шизофрении Герой социалистического труда академик Снежневский.

Когда на конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации осуждали советскую практику в присутствии Снежневского, его приятель – американский психиатр Уолтер Райх – зашёл к Снежневскому в номер и спросил, что коллега обо всём этом думает. «У нас диагнозы инакомыслящим ставятся очень аккуратно и точно, — отвечал академик, — а это всего лишь апогей кампании, вот уже лет 10 как развязанной против советской психиатрии, истерический спектакль». И добавил, что если бы американские психиатры обследовали диссидентов, то убедились бы в его правоте. Случай скоро представился: проверке подверглась паранойя, которую Снежневский в 1964 году диагностировал генералу Григоренко.

Петра Григорьевича всё больше беспокоила аденома – память о режиме Черняховской спецпсихбольницы. Очереди на операцию измерялись месяцами; хирургическое вмешательство выполняли с двумя последовательными разрезами, выздоровление шло тяжело. А Григоренко прислали приглашение из США, где аденому удаляли лапароскопически, и выписывали на пятый день.

Была опасность, что запретят вернуться. Как и другие активисты Рабочей комиссии, Григоренко обязался не уезжать из страны. В ходе переговоров генерал КГБ дал гарантию – «как генерал генералу» – что его впустят обратно, если в Америке не будет интервью и заявлений. Григоренко дал слово молчать и 30 ноября 1977 года вместе с семьёй вылетел в Вашингтон.

Консультант и аналитик Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях, советский правозащитник, бывший генерал Пётр Григорьевич Григоренко (1907-1987) в США. Встреча с президентом Джимми Картером (справа) 20 сентября 1978 года. К этому времени американские врачи успешно удалили донимавшую Григоренко аденому простаты, и готовили психиатрическое освидетельствование с целью проверки поставленного Снежневским диагноза «паранойя»

«Реакционные и сионистские круги»

Упекая здоровых людей в психушки, деятели советского правительства не допускали мысли, что зарубежные психиатры могут осудить это просто потому, что им такое не нравится. Нет, за резолюцией Всемирной Психиатрической Ассоциации должны стоять чьи-то козни. Ответственными назначили сионистов. Министр здравоохранения Борис Петровский в объяснительной записке для ЦК КПСС от 24 ноября 1977 года винил «развёрнутую реакционными и сионистскими кругами в Англии, США и ряде других западных стран клеветническую кампанию». На секретариате ЦК 11 декабря председатель КГБ Юрий Андропов назвал автора «Карательной медицины» Александра Подрабинека «еврейским активистом». Чтобы подтвердить это и заодно избавиться от неугомонного фельдшера, генерал КГБ Юрий Белов 1 декабря поставил семейству Подрабинеков ультиматум: или все в лагерь, или за границу в течение 20 дней, причём обязательно в Израиль.

Когда впоследствии Александр Подрабинек попал в якутскую тюрьму, его пытали голодом, холодом, одиночеством. Затягивали наручники так, что терял от боли сознание; мог остаться без рук. Но, как он вспоминал, выбор между собой и близкими причинил не меньшие страдания. Подрабинек решил остаться, и 29 декабря его брат Кирилл был арестован.

Эта история с заложниками гремела на весь мир, а Григоренко молчал. Держал слово. Но стоять в сторонке было нельзя, и после операции генерал вышел на профессора Райха, чтобы до возвращения в Советский Союз пройти освидетельствование и посрамить Снежневского. 9 февраля 1978 года в Бостоне Григоренко обсудил с психиатрами детали обследования, которое должно быть как можно более гласным и объективным. На следующий день Брежнев своим указом лишил его советского гражданства за то, что бывший генерал «наносит своим поведением ущерб престижу Союза ССР».

Спряжение глагола «шмонать»

Конгресс в Гонолулу не просто пожурил советскую психиатрию, а постановил ещё образовать Ревизионный Комитет для проверки обоснованности госпитализации ряда лиц, по выбору уполномоченных комитета. Пока исполком ВПА изыскивал средства на создание этого органа, психиатрические общества стали собирать истории болезней диссидентов.

Апрель 1978 года. Ключевые члены Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях с прибывшим из Англии психиатром Джерардом (Гарри) Лоубером. Слева направо: фельдшер Александр Подрабинек, психиатр-консультант Александр Волошанович, Джерард Лоубер, программист Вячеслав Бахмин

Первым приступил к делу британский Королевский колледж психиатров. В апреле 78-го из Эпсома прибыл в Москву пожилой доктор Джерард Лоубер, любитель классической русской литературы, говоривший по-русски. Он посидел с консультантом Рабочей комиссии психиатром Волошановичем на обследовании одного из пострадавших, одобрил уровень советского коллеги, признал подэкспертного здоровым. Хотел навестить зоолога Евгения Николаева, госпитализированного без обследования, но в больнице им. Кащенко вежливо отказали: «не положено».

За 4 дня англичанин осмотрел 9 инакомыслящих – как прошедших психушку, так и опасавшихся её – и выдал справки о необоснованности стационарного лечения. Сами же экспертизы переслал в Лондон дипломатической почтой. Бахмин и Подрабинек предупреждали, что иначе всё отберут в аэропорту, когда прошмонают. Лоубер с голоса заучил словоформы, которых не встречал у Достоевского: «шмонаю», «шмонаешь», «обшмонали» и т.д. Действительно, 15 апреля двое в штатском обыскали британского психиатра в Шереметьево, нашли только записную книжку, и с досады её изъяли. Лоубер говорил, что будут последствия, и всё спрашивал на ломаном русском: «Зачем вы мениа шмониаете?» А потом, довольный, рассказывал, как перед лицом КГБ не утратил присутствия духа и правильно спрягал новый глагол.

Мистический пациент

Дипломаты переправили в Лондон историю болезни художника Иосифа Терели, которого Ревизионный комитет избрал контрольным пациентом. Самого Терелю тогда обрабатывали трифтазином в Днепропетровской СПБ. Но его медицинскую документацию, включая заключение о параноидальной шизофрении за подписью Снежневского, предоставила жена художника Олена, когда Лоубер находился в Москве.

Олёна Тимофеевна, врач по профессии, супруга Иосифа Терели, с их старшей дочерью Марьяной, 1978 год

Симптомом невменяемости для психиатров Института Сербского была его вера в Бога. Сам Тереля не священник, но принадлежал к греко-католической церкви, которую в Москве называли униатской. Эту веру считали религией бандеровцев (их рожденный в 1943 художник не застал; его отец Михаил Пойду – партийный чиновник в Закарпатской области). Униатов боялись, с ними боролись, их сажали. Но даже во Владимирском централе Иосиф издавал религиозные памфлеты: печать с матрицы на стекле, краска из гуталина с сахаром. Оперчасть наказала его. Морозным вечером 12 февраля 1972 года Терелю поместили в особую морозильную камеру, куда вентилятор нагнетал холодный воздух снаружи. Забрали верхнюю одежду, оставили в одной рубашке. Свет выключили, чтобы нельзя было согреться о лампочку.

Через 10 минут Иосиф уже не мог двигать губами, голова раскалывалась, тело коченело. Вдруг он почувствовал прикосновение женской руки и ощутил жар, как от печки. Стало светло. «Ты звал меня, и я пришла!» Перед ним стояла Пречистая Дева. Она утешала Иосифа, и рассказывала, что ждёт его в будущем. Когда видение исчезло, Тереле стало жарко. Он снял сорочку, от него валил пар. В таком виде и застали его дежурные. Тюремный врач воспринял видение всерьёз. Переспросил:

– Говоришь, от неё пахло молоком?

– Парным молоком.

– …Возможно, воспоминание о счастливом деревенском детстве. А до явления был какой-нибудь запах?

– Не то плесени, не то гнилых грибов.

– Ну, так и есть! Трупы, когда их вскрываешь, пахнут плесенью. Это запах смерти.

Религиозный правозащитник и художник Иосиф Михайлович Тереля (1943-2009) в заключении, 1968 год

На зависть Данте

Тюремное начальство сдало Терелю в Институт имени Сербского, где он изо всех сил притворялся сумасшедшим, только бы не вернуться во Владимир. Его сочли интересным пациентом, Снежневский позвал на комиссию толпу врачей-психиатров из социалистических стран. Расспрашивал докладчик Лунц:

– Мы понимаем, что Вы фанатично верующий. И всё же интересно, какую технику медитации и психодинамики вы используете, чтобы пережить холод?

– Я говорю то, что было, и не собираюсь врать, чтоб угодить вам.

– Но Вы же молодой человек, учили биологию в советской школе [Тереле было 30 лет]. Разве может женщина забеременеть без сношения с мужчиной?

– Конечно! Я и сам способен оплодотворить женщину на расстоянии.

– Серьёзно?

– Да! Давайте проведём эксперимент. Есть среди присутствующих врачей невинные девушки? Встаньте, пожалуйста, попробуем!

Смех. Аплодисменты. Признан невменяемым. Отправлен на принудительное лечение в Сычёвку. Иосиф быстро пожалел, что попал туда. Санитары-уголовники для забавы на два месяца прикрутили его к койке и заставляли глотать живых жаб. Это ещё самое невинное их развлечение. Больных насиловали, били насмерть и даже расстреливали тех, кто при попытке к бегству запутался в колючей проволоке. Заставляли работать под нейролептиками, включая в цеху музыку на предельную громкость. В Сычёвской больнице Тереля провёл три года. Прирождённый миссионер, он обзаводился сторонниками в любой обстановке. И получив доступ к документам учреждения, подсчитал, что за 10 лет там погибло 475 человек. Ненадолго освободившись в 1976 году, Тереля всё рассказал в открытом письме Андропову, которое читали по «Голосу Америки».

Отрывок из открытого письма Иосифа Терели председателю КГБ Юрию Андропову о том, что творится в Сычёвке. Публикация в бюллетене Рабочей комиссии. Перевод с украинского языка: Пётр Григоренко

Разговорчики в строю

К сожалению, то была не выдумка. Сотрудники КГБ знали, что творится в спецпсихбольницах, и далеко не всем им это нравилось. Ходившие по пятам за Подрабинеком лейтенанты в нарушение инструкции говорили с ним и признавались, что сочувствуют его борьбе. Дальше всех пошёл капитан Виктор Орехов. Пример Григоренко показал, что офицер может быть патриотом и инакомыслящим одновременно. Капитан стал через агентуру предупреждать диссидентов о готовящихся операциях. Сначала не верили, потом думали, что это провокация. 10 октября 1977 года Орехов принял участие в обыске дома у Подрабинека и спас от изъятия часть картотеки Рабочей комиссии, свалив её в кучу ненужных следствию бумаг. Подрабинек удивился тупости комсомольцев, которых набирают в Пятое управление.

Орехов предупредил его, что арест запланирован на 15 мая 78-го года, в день суда над руководителем Хельсинкской группы Юрием Орловым. Подрабинек поверил и накануне вечером устроил у друзей прощальный пир. Капитан сидел тогда в диспетчерской и вдруг увидел, что на тот адрес выехала группа захвата. Понимая, что все телефонные разговоры пишутся на плёнку, он всё же позвонил. Подрабинек взял трубку.

– Планы изменились, вас арестуют не завтра, а сегодня, через несколько часов.

– Спасибо… Спасибо, что предупредили.

– У вас нет возможности скрыться, выпрыгнуть из окна?

– Выпрыгнуть можно, но это десятый этаж. К тому же внизу две машины с наружкой.

– Каким-нибудь другим способом?

– Зачем?

[пауза]

– Всего хорошего. Удачи вам.

– И вам тоже. Будьте осторожны.

Капитан Виктор Алексеевич Орехов, старший оперуполномоченный Московского областного управления КГБ, 1977 год. Фото из книги Александра Подрабинека «Диссиденты»

Американцы поневоле

Через три месяца Орехова взяли, он отсидел в лагере 9 лет. Мстили ему и при Ельцине: отбыл ещё 3 года за незаконное хранение оружия. Эмигрировал. Развозил в Денвере пиццу.

Григоренко так и остался в Штатах. Жил бедно, потому что отказался преподавать американцам советскую тактику: «наши страны находятся в состоянии противоборства». В конце 1978 года прошёл освидетельствование. Состав американской комиссии и методика были согласованы со Снежневским. Заключение: здоров и был здоров. Американские психиатры не могли понять, как умница Снежневский мог так ошибиться. У него на глазах коммунист Григоренко превратился в православного диссидента. А настоящие параноики своих идей не меняют.

Сон Терели

В том же 1978 году произошло событие, обозначившее символический перелом в ходе всей этой истории. Первым узнал Тереля в палате №21 Днепропетровской  спецпсихбольницы. 17 июля он летал во сне. Смотрел вниз и с удивлением узнал секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству Фёдора Кулакова в компании бывшего главы украинской компартии Петра Шелеста – двух людей, о которых сроду не думал. «Над нами летает Иосиф, – говорил Кулаков, – пусть он нам скажет, стоит ли доверять Андропову». Надвинулась туча, Иосиф рухнул на траву. Подъехала машина, из которой вышел человек с пистолетом и выстрелил Кулакову в лицо.

Фёдор Давыдович Кулаков (1918-1978), секретарь и член Политбюро ЦК КПСС

Ночью 17 июля Кулаков действительно умер. Есть разные версии. Вечером он остался на даче один: домашние уехали после какого-то скандала. Повар, охранник и медсестра отпросились. Удивительно, что хотя Кулаков мог возглавить правительство вместо уходящего больного Косыгина, ключевые члены Политбюро не явились на церемонию его похорон. Речь с Мавзолея говорил молодой партийный деятель, который занял и место Кулакова в секретариате ЦК, и его дачу. Человека, подписавшего решение о создании системы карательной психиатрии, сменил тот, кто эту систему демонтирует. Михаил Сергеевич Горбачёв.

Продолжение следует

Ссылки по теме

Вялотекущие репрессии. Часть 1, с перечнем источников и дополнительных материалов

Вялотекущие репрессии. Часть 2

Вялотекущие репрессии. Часть 3

Вялотекущие репрессии. Часть 4

Вялотекущие репрессии. Часть 3

На радость Станиславскому

Будущий психиатр Семен Глузман, киевский студент-медик, пописывал для души рассказы. В 1970 году он через друзей познакомился с наиболее именитым в столице Украины писателем Виктором Некрасовым, автором первой правдивой книги о войне — «В окопах Сталинграда». Повесть удостоилась Сталинской премии, которую Некрасов потратил на инвалидные коляски для фронтовиков.

Писатель пригласил Глузмана в гости. Читать его рассказики не стал, но привязался к начитанному студенту по-человечески; они подружились, несмотря на разницу в возрасте.

С большим сожалением юный медик отмечал у Некрасова симптомы хронического алкоголизма. По утрам Виктор Платонович шёл на Крещатик искать собутыльников, и не всегда возвращался своим ходом. Глузман решил спасти классика русской советской литературы, пока не поздно.

Некрасов сопротивлялся с изобретательностью давно пьющего актёра. Если его с утра караулили в прихожей, мешая одеться, он шёл принять душ — а в ванной были заранее спрятаны плащ и ботинки. Глузман пытался воздействовать гипнозом – Некрасов сыграл загипнотизированного. Глузман вместе с более опытным психиатром начал медикаментозную терапию — Некрасов сымитировал эпилептический припадок, да так натурально, что оба врача поверили.

Виктор Платонович Некрасов (1911-1987) в Комарово, 1966 год. Фотограф: Борис Стукалов. Фото с сайта памяти писателя http://www.nekrassov-viktor.com

Вступаясь за любимую

Тогда прибегли к запрещённому приёму: Глузман убедил жену писателя Галину Базий крошить Виктору Платоновичу в утренний творог таблетки, которые в сочетании с алкоголем вызывают боль за грудиной. Когда Некрасов завязал, в нём оживился гражданский темперамент.

Он и прежде был негласным лидером киевской фронды. Вспоминал Бабий Яр, осуждал вторжение в Чехословакию, за что в 1969 году получил партийное взыскание. В его доме Глузман читал весь новейший самиздат, через него познакомился с настоящими диссидентами, в том числе с математиком Леонидом Плющом, членом Инициативной группы защиты прав человека в СССР.

Они возмущались помещением в психбольницу Петра Григоренко и других вполне здоровых инакомыслящих. Семён чувствовал, что протесту не хватает профессионализма. Он решил написать собственную расширенную судебно-психиатрическую экспертизу Григоренко, изучив переписанные адвокатом Софьей Каллистратовой медицинские документы из его дела. На первом году своей профессиональной деятельности, в житомирском отделении детской психиатрии, юный Глузман бросил вызов самому Лунцу. «Я любил психиатрию и воспринимал злоупотребление ею так: мою любимую делают проституткой». 

В своём заключении Глузман не только соглашался с Детенгофом – «здоров и был здоров» – но и предлагал привлечь к уголовной ответственности тех врачей, которые признали Григоренко параноиком, не потрудившись доказать это даже формально.

Семён Фишелевич Глузман (родился в 1946 году), 1970 год. Фотограф: Виктор Некрасов Фото с сайта памяти писателя http://www.nekrassov-viktor.com

Выдающийся психиатр и порядочный человек

Экспертиза была готова, когда Буковского арестовали за передачу медицинских документов Григоренко и других в распоряжение делегатов запланированного на ноябрь 1971 года конгресса Всемирной психиатрической ассоциации (ВПА) в Мехико. Теперь психушка грозила самому Буковскому.

Генеральный секретарь ВПА Денис Ли в сентябре предупредил правление Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, что может встать вопрос о «досье Буковского». И для подготовки к серьёзному разговору прислал Снежневскому полную копию досье. В таком положении признание Буковского невменяемым гарантировало скандал. Поэтому Снежневский постарался, чтобы 5 ноября Буковский «выздоровел», и переместился из института им. Сербского в тюрьму.

В это время Некрасов говорил Глузману:

— Неужели все эти профессора — дерьмо? Вот я, лауреат Сталинской премии, известный писатель, хочу написать письмо известному психиатру, порядочному человеку, и хочу спросить его о всех этих грязных психиатрических репрессиях против здоровых людей. Некому писать, некого спросить…

 — Вы не правы, Виктор Платонович. Я знаю о таком человеке. Это выдающийся психиатр и очень порядочный человек. Его фамилия — Снежневский».

И Некрасов в письме задал Андрею Владимировичу три вопроса: знаком ли он с историями болезни Григоренко и Буковского? Обследовал ли их лично? Согласен ли с диагнозами? «Я позволяю себе задать Вам эти три вопроса, так как со своей стороны хорошо знаю друзей и родственников… П. Григоренко и В. Буковского,… нет никакого основания не доверять их утверждению, что и тот и другой психически совершенно здоровы». 

Снежневский ответил 12 ноября:

О Григоренко: «Я его видел в 1963 г., позвольте не согласиться с Вами, у него паранойя с достаточно явными изменениями личности» [на самом деле год 1964-й, и Снежневскому пришлось настаивать на паранойе по распоряжению Суслова].

О Буковском: «…несколько лет назад, задолго до привлечения его к судебной ответственности, осматривался по просьбе родственников мною. В то время у него был тяжелый психоз. Но его особенности позволяли предполагать наступление очень постепенного выздоровления…» [не по просьбе родственников, не до привлечения, и диагностировал не психоз, а вялотекущую шизофрению]. На что рассчитывал Снежневский, если Некрасов предупреждал, что знаком с близкими обоих и может всё проверить?

Надежды на открытый «протест профессоров» больше не было. Виктор Платонович отвёз экспертизу Глузмана академику Сахарову. Тот показал её опытным психиатрам, которые высоко оценили профессионализм автора.

Владимир Буковский в Англии, после обмена на Луиса Корвалана, начало 1977 года

Страх как диагноз

Суд над Буковским состоялся после психиатрического конгресса в Мехико, где для советской делегации всё прошло гладко. Там хорошо поработал ученик Снежневского Марат Вартанян, специалист по шизофренической наследственности. Не робот, как Морозов; не мямля, как Снежневский; а душа компании, анекдотчик с безупречным английским. Он объяснял главам крупных делегаций, что ВПА – не ООН, это лишь форум для обмена информацией. Кому интересно обсудить досье Буковского и книгу братьев Медведевых «Кто сумасшедший?» — может в частном порядке поговорить со Снежневским.

Переводил Вартанян, поскольку Снежневский владел английским только на уровне чтения. Академик гудел, что всё это «холодная война против СССР», хотя подлинность документов из досье не оспаривал. В конце конгресса Вартаняна выбрали одним из 6 членов исполкома ВПА.

Через месяц, 5 января 1972 года, Буковского приговорили к 7 годам заключения с последующей пятилетней ссылкой. На суде он сказал: «Наше общество ещё больно. Оно больно страхом, пришедшим к нам из времен сталинизма. Но процесс духовного прозрения общества уже начался, остановить его невозможно. Общество уже понимает, что преступник не тот, кто выносит сор из избы, а тот, кто в избе сорит».

Поженившись 7 января 1971 года, Андрей Сахаров и Елена Боннэр отправились в свадебное путешествие в Киев, к Виктору Некрасову, чтобы познакомиться с автором заочной экспертизы по делу Григоренко, молодым психиатром Семёном Глузманом. Фото сделано на суде над Юрием Орловым, 1978.

В ампуле прямой кишки

В мае Глузман был арестован и за свою экспертизу (формально за подброшенный при обыске самиздат) получил 7 лет строгого режима и 3 ссылки. В пермском политлагере ВС 389/35 они встретились с Быковским и решили написать пособие по психиатрии для инакомыслящих: руководство, как избегать эскульпации, т.е. признания невменяемым. В этом памятнике медицинской мысли советские психиатры делятся на 6 типов, из которых опасны два: 1) профессиональный палач и 2) обыватель, охотно уступающий формуле «ты ж понимаешь». Его признаки: интеллект средний, книжек не читает, современного искусства не воспринимает, оправдывает любое зло. Руками таких людей реализуются массовые репрессии.

25 страниц пособия были написаны на тонкой электроконденсаторной бумаге микроскопическими буквами. За пределы зоны рукопись вывез в ампуле своей прямой кишки бывший сотрудник КГБ Валерий Румянцев, когда в 1974 году освобождался после 15 лет лагеря (осуждён за попытку рассказать всю правду о госбезопасности; думал, что идёт к иностранным корреспондентам, а попал на своих). Стиснув зубы, Румянцев доехал до Москвы и облегчился в гостях у Юлия Даниэля, где пособие тут же расшифровали и скопировали. Оно распространилось по всему Союзу.

Отыграться на слабых

У конгресса психиатров был один положительный результат: известных диссидентов перестали госпитализировать. Так, Виктора Некрасова только запретили печатать и исключили из КПСС с формулировкой «за то, что позволил себе иметь собственное мнение, не совпадающее с линией партии». Но его друга Леонида Плюща заперли в Днепропетровскую психбольницу специального типа, где интенсивно лечили инсулином, трифтазином и галоперидолом.

Математик Леонид Плющ специализировался на теории игр. Воспринимая психоз как сбой в программе, Плющ мечтал создать его математическую модель, в чём школа Снежневского находила признаки вялотекущей шизофрении. Попытка совмещать занятия из двух разных сфер приравнивалась к раздвоению сознания. Лечащий врач Плюща так и говорила: «Математика не имеет никакого отношения к медицине. Нам, врачам, это не нужно».

Леонид Иванович Плющ (1938-2015) в конце 1960-х годов, до насильственной госпитализации

Была надежда, что это провинциальные ученики Снежневского вульгарно понимают вялотекущую шизофрению. Но когда сам глава школы обследовал Плюща и нашёл, что «стабильная идея реформаторства трансформировалась в идею изобретательства в области психологии», оставалось только просить его облегчить режим.

Среди друзей Сахарова была Евгения Печуро, которая воевала вместе со Снежневским. Она рассказывала, как внимателен к пациентам был тогда Андрей Владимирович. Если контуженный жаловался, что его ударил санитар, обидчика неминуемо ждала передовая.

Аудиенция на Котельнической набережной

Диссидент Юрий Орлов и жена Плюща Татьяна Житникова пришли к Снежневскому домой и просили вмешаться в действия профессора Блохиной. Академик ответил, что согласен с её назначениями. Потом спросил:

— Хорошо, скажите, разве было бы лучше, если бы Плюща отправили в лагерь?

Посетители (хором): Лучше!

Житникова: Вы растоптали его человеческое достоинство. Вы обрекли его на бессрочные — бессрочные! — мучения, вместо семи лет лагерей. И какие мучения! Он распух от инъекций. Ему вкалывают трифтазин, от боли можно сойти с ума. Его запирают вместе с буйными. Вы…

(Снежневский встаёт, посетители тоже).

Орлов: Когда будете докладывать, кому вам надо докладывать, будьте добры, объясните, что психиатрические репрессии подрывают престиж государства.

Снежневский (бледнея): Вы снова оскорбляете!

(Посетители уходят). Это было 7 апреля 1975 года.

Лишний некролог

Тем временем всё более массовые акции в защиту Леонида Плюща проводились в Париже, где выступал выдворенный на Запад Виктор Некрасов — он провёл раннее детство в Лозанне, его первым языком был французский. Некрасов легко нашёл сочувствующих среди парижской интеллигенции и развернул энергичную кампанию. Быть может, с последних дней Сталина по радио не говорили столько о состоянии здоровья одного человека, сколько в 1975 году рассказывали о Леониде Плюще.

В мае 75-го у Некрасова внезапно развился перитонит с очень странными осложнениями. После трёх операций хирург сказал, что надежды нет. Андрей Синявский написал некролог, который не понадобился — Виктор Платонович всем на удивление выжил.

Виктор Некрасов на выступлении в защиту Леонида Плюща. Париж, 1975 Фото с сайта памяти писателя http://www.nekrassov-viktor.com

Его выступления стали ещё острей, он писал о детях Леонида Плюща во французские и английские газеты:

«30 лет тому назад я воевал в Сталинграде. Воевал и думал — и не только я так думал — вот разобьем немцев, победим фашизм, восторжествует на земле справедливость. Так я думал и это придавало сил.

А что я могу сейчас ответить, если они спросят меня: ”За что же вы воевали? За вот это самое? За то, чтоб нашего папу посадили в сумасшедший дом? Нашего папу, который лучше всех, умнее всех? И чтобы не разрешали даже на него посмотреть?” … Не знаю, что будет, когда они подрастут. Может, им велят отречься от папы (такое уже было), а они не захотят. Что тогда? Может, иx отказ посчитают симптомом той самой, страшной, придуманной профессором Снежневским в угоду властям, «вялотекущей шизофрении», под которую попадает любой нестандартно мыслящий человек, и их тоже упекут в психушку?» 

Наконец, генеральный секретарь французской компартии Жорж Марше сказал Брежневу, что коммунисты тоже выступят в поддержку Плюща, иначе можно проиграть местные выборы. 10 января 1976 года Леонида вместе с семьёй выслали в Вену.

Зарубежные психиатры получили возможность обследовать больного, у которого сам Снежневский определил вялотекущую шизофрению. И оценить результаты лечения. Австриец Виллибальд Слуга после осмотра заключил, что перед ним здоровый человек с искусственным нейролептическим синдромом, который через месяц должен пройти вместе с тремором. Так и вышло.

«Чистка расы»

Впечатление скрасили хитроумной комбинацией. 22 августа 1976 года Слугу и ещё 6 австрийских психиатров пригласили в СССР. Водили по больницам, балетам и банкетам. Зачитывали избранные места из историй болезни диссидентов Плюща, Борисова, Старчика, Аргентова.

По возвращении домой Слуга сказал, что все четверо диссидентов здоровы. Другие отмалчивались, и только ведущий судебный медик Генрих Гросс предположил, что они могут быть больны. Выходило, что «у западных коллег есть разные мнения». Так доктор Гросс помог сбить невыгодную для Снежневского информационную волну.

Ниточка, за которую потянули этого австрийского психиатра в 1976 году, сыскалась в Москве ещё на его веку.  В 2005-м два молодых немца, тележурналист и историк, обнаружили в архиве Главной военной прокуратуры показания, которые в 1948 году дал советскому следователю Эрвин Екелиус (1905-1952), любовник сестры Гитлера. Он отвечал за эвтаназию детей, признанных неизлечимыми душевнобольными. Екелиус объяснил, как шла «чистка расы»:

«Доктор Гросс работал под моим руководством по своим протоколам и инструкциям… Иногда предписанные дозы фенобарбитала не вызывали смерть. После долгого сна ребята пробуждались. В таких случаях для достижения указанной цели доктор Гросс вводил комбинацию морфия и скополамина, что вело к смерти за 2-3 часа… Умерщвление происходило в строгой тайне. Доктор Гросс составлял сообщения родителям ребёнка о смерти от болезни, которую сам придумывал. Я лично подписывал такие сообщения… В месяц мы убивали от 6 до 10 детей».

Это было зачитано 8 августа 2005 года над могилами 789 жертв клиники «Ам Шпигельгрунд». Через 4 месяца Гросс умер. Он избежал суда, но ещё при жизни вошёл в историю как людоед.

Письмо, адресованное матери девочки, умерщвлённой Генрихом Гроссом, с ложным известием о смерти ребёнка от туберкулёза, 1940. Фото с мемориального сайта http://gedenkstaettesteinhof.at

Продолжение следует

Вялотекущие репрессии. Часть 1

Вялотекущие репрессии. Часть 2

Источники и дополнительная литература

Вялотекущие репрессии. Часть 2

Неизвестные отцы

Официальным днём рождения карательной медицины можно считать 6 октября 1967 года, когда секретариат ЦК КПСС постановил:

«Поручить Советам министров РСФСР и УССР, Моссовету, исполкомам Ленинградского и Киевского областных и городских советов депутатов трудящихся изыскать дополнительные площади для переоборудования их под специальные психиатрические учреждения и безотлагательно решить вопрос о госпитализации проживающих в Москве, Ленинграде и Киеве психически больных граждан, со стороны которых возможны общественно опасные действия».

Первым в подписном протоколе стоит автограф Михаила Суслова, главного идеолога партии. Ниже расписались Устинов, Кулаков, Пельше, Капитонов и Данилов. «Общественно опасными действиями» они считали попытки покинуть СССР (30% всех случаев насильственной госпитализации), нелегальную религиозную деятельность (13%), национализм (7%) и антисоветчину (50%), к которой относили публичные демонстрации, распространение «самиздата» и «клевету на советский строй».

За всё это в течение полутора предшествующих историческому заседанию лет госпитализировали 1800 граждан. А в советских психиатрических учреждениях было и так тесно: 1 койка на 1000 человек населения; это втрое меньше необходимого. Вот почему ЦК поручил увеличить количество «спецух» МВД, где содержались преступники, признанные невменяемыми. Новые учреждения развёртывались при тюрьмах. Не все врачи там были по специальности психиатрами, а санитары набирались из уголовников.

Орловская специализированная психиатрическая больница, развернутая в соответствии с решением секретариата ЦК КПСС весной 1970 года. На панорамном снимке видно, что от тюремного изолятора она отделена только стеной с воротами. Прежде здесь помещалась туберкулезная больница, от которой это учреждение унаследовало начальника, подполковника Барышникова, по специальности хирурга

Маскировка

Использование медицины удобно тем, что всё решает КГБ, а в документах фигурируют врачи. Они расспрашивали арестованного, выясняя детали, которых он не желал раскрывать следователю («разтормозку» советским психиатрам показывал ещё Кронфельд); они направляли на принудительное лечение; они калечили и создавали невыносимый режим. После выписки оформляли инвалидность, запрещая водить машину, ездить за границу и занимать определённые должности. И не давали покоя на учёте, угрожая повторным лечением при возобновлении «антисоветской деятельности». Никакого оговоренного законом срока психиатрического заключения не существовало.

Для Андропова это была идеальная система: абсолютный контроль при нулевой ответственности. Маскировку портили «звёзды» в Институте Сербского. Его директор Георгий Морозов своё генеральское звание не подтверждал, но выдавала «Чайка» с водителем – такого автомобиля не было и у главного психиатра Минздрава Снежневского.

Глава IV отделения Даниил Лунц открыто ходил на работу в форме полковника госбезопасности. Отец Лунца был известный педиатр, любимый ученик Филатова. От него Даниил Романович унаследовал наблюдательность, логику и презрение к халтуре. Он умел представить тончайшие черты личности подэкспертных как симптомы столь убедительно, что и самые вменяемые призадумывались: «а вдруг?».

Объяснительная записка Лунца времён первой волны реабилитаций и расследований необоснованной госпитализации в НИИ им. Сербского. 1956 год. В те времена Уголовный Кодекс РСФСР ещё содержал отменённую к 1967 году статью, предусматривающую уголовную ответственность психиатра за «помещение в больницу для душевнобольных заведомо здорового человека из корыстных или личных целей» (мера наказания – лишение свободы на срок до 3 лет)

Правдоискателей Лунц не любил и превращал в «принудчиков» за то, что в 1956 году, когда он временно исполнял обязанности директора Института, жалобщики инициировали расследование фактов помещения туда здоровых людей при Берии. Расследование ни к чему не привело, все его участники были наказаны. Но имя Лунца в начальственном сознании сцепилось со скандалом, и директором стал Морозов. Причём навсегда, поскольку тесть Морозова Анатолий Струков заведовал сектором здравоохранения ЦК.

В руководство Института психиатрии тоже было не прорваться: там царил Снежневский. Полковничий мундир стал для Лунца компенсацией горьких чувств того второго, которому никогда не бывать первым.

Враг номер один

12 марта 1964 года в Институт Сербского впервые привезли генерала Петра Григоренко. Он раздавал у проходной завода «Серп и молот» листовки с призывом к возрождению истинного ленинизма. Построенное в СССР государство, по мнению Григоренко, вовсе не социалистическое, а правящая партия – никакая не коммунистическая. Подкреплялось это всё цитатами из Ленина. Послушав запись допроса генерала, Суслов сказал: «Так он же сумасшедший. Опасный для общества сумасшедший. Его надо надежно изолировать от людей».

Петр Григорьевич Григоренко (1907-1987). Фотография сделана после первой насильственной госпитализации 1964 года, когда Григоренко был разжалован в солдаты, его мундир хранился у одних знакомых, а ордена — у других

Действительно, поведение генерала со стороны выглядело странно.

Ему было что терять. Любимое дело – он заведующий кафедрой кибернетики в академии имени Фрунзе, разрабатывает новейшие системы управления войсками. Преподаёт всему старшему офицерству. Сам министр обороны сидит у него за партой, как школьник. Зарплата 870 рублей, спецмагазины, санатории.

Ему было чего бояться: сын с синдромом Дауна, жена с астмой, сам после инфаркта.

Вроде бы созданы все «павловские» рефлексы, возмущаться на месте Григоренко станет разве что дурак или сумасшедший. Петр Григорьевич уж точно не дурак.

Когда он раздавал листовки, его спрашивали: «а ты не боишься?» Генерал отвечал, что ему надоело бояться, и должен же кто-то начинать. Лунц долго бился, пытаясь узнать, чего же ему на самом деле нужно. Григоренко отвечал подробно и развёрнуто, и сводилось к тому, что хочет он жить в свободной стране.

17 апреля комиссия под председательством Снежневского после доклада Лунца диагностировала «паранойяльное (бредовое) развитие личности с присоединением явлений начального атеросклероза головного мозга». Вывод, памятуя слова Суслова: «Невменяем. В спецбольницу на принуд. лечение».

Эти три фразы сыграли роковую роль в жизни самого Снежневского, в истории карательной психиатрии, и в какой-то мере – всего Советского Союза.

За проведённые в Ленинградской спецпсихбольнице полгода Григоренко встретил массу людей, разделявших его мнения, и убедился, что он далеко не одиночка. Там же подружился с пациентом Владимиром Буковским. С тех пор они действовали совместно.

На воле разжалованный в солдаты генерал с пенсией в 22 рубля работал грузчиком в овощном магазине. Его взгляды эволюционировали: за пять лет он поверил в Бога и разочаровался в Ленине. Перечитывая труды Владимира Ильича, Григоренко заметил, что этот дипломированный юрист верил только в силу и наговорил взаимоисключающих максим, так что ленинскую цитату можно подвести под любое решение. Но ведь настоящая свобода, рассуждал Григоренко, начинается с соблюдения определённых правил. Граждане должны требовать от власти оставаться в рамках ею же принятых законов.

Психиатры начинают сопротивляться

Следуя этому принципу, Григоренко вступился за Мустафу Джемилева и других крымских татар. Высылка этого народа в Среднюю Азию была отменена, но вернуться в родной Крым им не разрешали – в нарушение всех законов. Татары устроили в Ташкенте демонстрацию протеста, за которую их судили. Приехав на суд, Григоренко оказался в подвале ташкентского КГБ, куда к нему 18 августа 1969 года явилась новая комиссия.

Председателем её был главный психиатр Узбекистана Фёдор Детенгоф. Он вместе со Снежневским проходил переподготовку у Кронфельда, когда тот бежал в СССР. В 1940 году, предпочитая «быть первым в деревне, чем вторым в Риме», Детенгоф уехал в Ташкент и возглавил кафедру психиатрии тамошнего мединститута. К моменту встречи с Григоренко он так долго руководил республиканской психиатрической больницей, что эвфемизмом  слова «сумасшедший» в Ташкенте стало выражение «по пятому номеру, к Детенгофу» (подразумевался маршрут трамвая). За 30 лет в Средней Азии Фёдор Фёдорович набил руку в лечении наркомании, травматической эпилепсии и осложнений тропических инфекций. Не раз оказывал помощь сотрудникам местного КГБ и чувствовал себя в их штаб-квартире совершенно свободно.

Фёдор Фёдорович Детенгоф (1898-1973), заведующий кафедрой психиатрии Ташкентского мединститута в 1940-1972, главный психиатр Ташкента в 1962-1972

Он два часа осматривал Григоренко, совещаясь по-латыни с главным психиатром военного округа Коганом, и постановил: здоров и был здоров, в стационарном обследовании не нуждается.

Следствие по делу Григоренко перенесли в Москву, следующая комиссия во главе с Морозовым выявила «идеи реформаторства», и на судебном заседании вызванный в Москву Детенгоф присоединился к этому заключению.

Адвокат Софья Каллистратова спросила старого психиатра, сидевшего рядом с Лунцем:

–       В промежуток времени между тем, как вы давали заключение о вменяемости Григоренко, и сегодняшним днем, – вы его видели?

–       Нет, не видел.

–       Какими-нибудь новыми данными располагаете?

–       Нет, не располагаю.

–       Почему же вы теперь даете заключение, диаметрально противоположное своему первому заключению?

–       Мы ошиблись, коллеги из Москвы нас поправили.

И Григоренко 4 года провёл в Черняховской спецпсихушке, где содержался в одной «палате» с тяжело больным маньяком-убийцей. Тот всё порывался напасть на спящего соседа. В его присутствии можно было только дремать, прикрывая свою шею рукой.

Однако пример Детенгофа показал, что другие психиатры в принципе способны вынести заключение о вменяемости Григоренко. Каллистратова переписала от руки все медицинские документы, которые были в деле. А Буковский вместе с документами 5 других инакомыслящих переправил их в Англию. Всего «досье Буковского» составляло 150 листов.

Британские учёные

Адресатом посылки стал историк-славист Питер Реддуэй. В 1964 году он, приезжая по научным делам в Москву, зашёл к жене бежавшего на Запад инженера – передать привет и небольшой подарок. За это Реддуэя выслали. Его научная карьера могла тут и закончиться: что это за славист, которому запрещён въезд в славянские страны? Тогда Реддуэй стал исследовать поступающий из СССР самиздат, одним из его источников был Буковский. Подлинность присланных им бумаг не вызвала сомнений.

Питер Реддуэй (родился в 1939), британский и американский политолог. Помощник Буковского в распространении документов о репрессивной психиатрии в СССР и участник борьбы со злоупотреблениями в России XXI века. Фото 1977 г.

Буковский просил перевести документы на английский язык и распространить среди делегатов на конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации в Мехико, намеченном на ноябрь 1971 года. Реддуэй образовал Рабочую Группу по Госпитализации Диссидентов в Психиатрические Больницы (WGIDMH) из правозащитников и врачей. Самым авторитетным медиком среди них был Алек Дженнер, психиатр из Шеффилда, первым применивший диазепам в лечении тревожных расстройств. Два члена группы за 3 недели сделали перевод и разослали бесчисленные копии по всем университетам Англии.

16 сентября 1971 года «Таймс» поместила открытое письмо к делегатам конгресса от имени 44 британских психиатров во главе с Дженнером:

«Мы думаем, что диагнозы этим 6 лицам были поставлены только из-за их  действий,  которые они предпринимали в защиту основных свобод,  провозглашенных во Всеобщей декларации прав человека и гарантированных  советской конституцией…

Создается впечатление, что в обращении с советскими инакомыслящими в  психиатрических больницах применяются как карательные меры, так и чрезвычайно опасные сильнодействующие лекарства, что не может не вызвать глубокой тревоги. Поэтому мы призываем наших коллег… обсудить эти материалы с советскими коллегами».

Подключается провинция

Переживал и Снежневский, которому на том конгрессе предстояло возглавить советскую делегацию. Его смущал эпизод, случившийся 29 мая 1970 года в Калужской области. Там в городе Обнинске проживал биолог Жорес Медведев. Когда за границей вышла его книга об истории лысенковщины, домой к нему приехал с милицией главный врач Калужской психбольницы Александр Лифшиц и силой увёз «на обследование». Так уже было с десятками несчастных по всей России; теперь же пациентом поневоле стал учёный, известный далеко за пределами Калужской области.

Близнецы Жорес (справа) и Рой Медведевы (родились в 1925). Биолог Жорес Александрович подвергся в 1970 насильственной госпитализации в Калужскую психиатрическую больницу без постановления суда

4 июня к министру здравоохранения Борису Петровскому приехал Снежневский и в его присутствии выругал Лифшица; Морозов лично прибыл в Калугу и вынес решение о незамедлительном освобождении и трудоустройстве Медведева. Но с выпиской почему-то тянули.

6 июня академик Андрей Сахаров направил Брежневу открытое письмо с просьбой вмешаться. Послание тут же опубликовали все информационные агентства мира. 12 июня Петровский в присутствии Снежневского и Морозова принял делегацию академиков – Сахарова, Капицу, Александрова, Астаурова, Семенова.

Снежневский стал упрекать их в негуманности: вот подняли шум на весь мир, и нуждающиеся в помощи из-за них побоятся вовремя обратиться к специалистам, и у них разовьются заболевания, которые можно было бы вылечить на ранней стадии.

Петровский упрекнул Сахарова в непатриотичном поведении и процитировал Павлова: «Это наше собственное русское говно, и мы в этом говне сами разберемся, без помощи заграницы».

Сахаров отвечал, что присутствующие не контролируют международное общественное мнение, и что протесты закончатся лишь с освобождением Жореса Медведева.

Снежневский слушал, сверля Сахарова профессиональным взглядом. После этого разговора он в узком кругу диагностировал у Андрея Дмитриевича вялотекущую шизофрению.

Александр Исаевич Солженицын (1918-2008). Фото 1970 года

Выписали Медведева 17 июня, после того, как живший под Наро-Фоминском Александр Солженицын обратился ко всему миру с воззванием «Вот как мы живём»: «…Захват свободомыслящих в сумасшедшие дома есть духовное убийство, это вариант газовой камеры, и даже более жестокий, мучения убиваемых злей и протяжней. Как и газовые камеры, эти преступления не забудутся никогда, и все причастные к ним будут судимы без срока давности, пожизненно и посмертно…»

Продолжение следует

Вялотекущие репрессии. Часть 1

Источники и дополнительная литература